СУД ВОРОН

(Опубликовано под псевдонимом

В. Кричалов)

Посвящаю памяти деда моего –

Терентия Архиповича

Расскажу один сон.

Недавно мне приснилось, что я был там, в Сары-Озеке. И хотя до этого мне не приходилось бывать в этих местах, я сразу узнал станцию, вокзал, первые улочки, как будто 40 лет не изменили здесь ничего. Правда, теперь в Сары-Озеке останавливаются все проходящие поезда, а в 1934-м…

***

Недалеко от старого покосившегося здания станционного буфета, что находился в конце перрона, стояла разбитая пожарная каланча. Вокруг неё – небольшая рощица, дающая такую редкую в этих местах тень – три-четыре карагача да несколько высохших акаций. На их голых ветках лежал снег – грязный и серый, совсем не такой пушисто-белый, как в России.

Был первый день декабря. Стояли жуткие морозы вперемежку со сравнительно тёплыми днями. Всё чаще рабочих станции отправляли менять и чинить лопнувшие от ненормальностей погоды рельсы. Движение было опасно, и поезда не ходили здесь уже около четверти года. Жизнь текла размеренно, и так же размеренно люди выполняли свою работу.

Поздно ночью станционный телеграфист принял жуткое сообщение: в Ленинграде убит Киров. А ровно через десять дней начались события, которые я и видел в своём сне…

***

Даже сейчас в Сары-Озеке много ворон. Гнёзда их найдёшь и на крышах домов, и на деревьях, которых стало намного больше, и на новой пожарке, высокой и стройной, как балерина Надежда Павлова. Тогда их было, наверное, ещё больше. Чёрными тучами летали вороны с места на место, садились, снова снимались, галдели и плакали в поисках пищи. Пищи не было. Иногда люди замечали, как вороны разгребали снег и клевали летнюю пожухлую траву.

Мальчишки стайками прыгали по перрону, нетерпеливо ожидая появления поезда. Ну и что же, что не остановился. Даже эти немногие минуты, а может, и секунды, когда мимо с грохотом проносятся вагоны, теплушки, платформы, когда пахнет не привычным запахом кизяка, а горячим железом, маслом, дымом, паром, когда тебя, как магнитом, опасно тянет вперёд, к стремительно летящему составу – даже эти секунды казались им счастьем, тем немногим разнообразием в их нелёгкой жизни первой пятилетки.

И поезд пришёл. И, на удивление всем, остановился. Оказалось, что в котлах паровоза на исходе вода, и необходимо было запастись хотя бы часа на три-четыре часа езды – поезд шёл к границе, кажется, в Жаркент (после войны переименованный в Панфилов).

Притащили шланги, весело забила вода о рты пересохших баков, кричали и визжали мальчишки, радуясь своему нехитрому мальчишескому счастью, как вдруг по станции прошелестело:

– Доктора! Доктора… доктора… доктора…

Доктор, или вернее, фельдшер, жил с женой, тоже фельдшерицей, недалеко от станции, и минут через десять явился в окружении толпы сельчан.

В комнате коменданта вокзала, где, кроме фельдшера и начальника эшелона, молодого подполковника с двумя шпалами, оказался в углу, на кушетке третий – сквозь одежду его сочилась кровь.

Фельдшер быстро сорвал разорванную до крайности рубаху, сбросил на пол лохмотья штанов и насчитал на теле 29 рваных ран. Человек просто истекал кровью.

Красноармейцы, принесшие раненого, подали предмет, которым они были нанесены – это была небольшая острая железяка, похожая на слесарный уголок. Раненый открыл глаза, мутно посмотрел вверх и дёрнулся и попытался подняться. Начальник эшелона что-то крикнул, тут же вбежали красноармейцы, схватили за руки раненого и уложили вновь на лавку.

Фельдшер недоумённо посмотрел на них, начальник эшелона перехватил его взгляд:

– Вы поосторожнее с ним! Опасный преступник, убийца…

Фельдшер отодвинулся от носилок, раскрыл сундучок и, готовя повязку, тихо спросил у красноармейца:

– А кого он убил-то?

– Кирова, отец.

– Кирова?!

Выкрик получился против воли громким. Раненый ещё раз дёрнулся, скатился с лавки. Из свежих ран опять засочилась кровь, круто замешивая грязь на полу.

Два часа длилась перевязка. Дёргавшегося Николаева (так, кажется, назвал его начальник эшелона) держали бойцы, а фельдшер обильно смазывал раны йодом, заливая живые их полости, а в трёх местах не очень умело поставил скобы.

Рано утром состав тронулся. Но всю ночь перед этим фельдшер разговаривал с тем человеком, пытаясь понять причины совершённого. Боец, приданный помещению, спал, на выходе кабинет караулили ещё двое красноармейцев.

***

Но, наверное, нам ещё рано знать эти подробности. Или слишком поздно, чтобы ворошить прошлое. Дед не рассказал мне, о чём они говорили тогда. Знаю только, что Николаев раньше был коммунистом, а за день до убийства был исключён. Знаю, что утром в день убийства он вышел из подъезда в Смольного, где располагались тогда Ленинградские горком и обком ВКП(б).

Пытаясь избежать суда (а суд приговорил его к расстрелу – почему-то именно в казахском Жаркенте), он в вагоне нашёл кусок рваного железа и исполосовал тело в надежде медленно и тихо умереть в дороге от потери крови. Состав остановился набрать воду, и патруль, обходя его, увидел капли крови, стекающие из-под забитой крест-накрест свежими сосновыми досками двери теплушки…

Возможно, мы когда-нибудь узнаем конец этой истории. Почему я так часто думаю об этом?

***

Сейчас здесь всё изменилось: люди, дома, уклад жизни, характеры. И только вороны, наверное, остались теми же: вечно голодными чёрными зловещими существами, пугающими внезапным шлёпаньем крыльев над головой, резким, гортанным, как хрип простреленной лошади, карканьем. Они опять искали пищу, которой не было по-прежнему.

Около двух десятков этих нежитей сидели на старом карагаче, выпроставшем голые коричнево-чёрные ветки, словно руки, из-под снежного покрывала. Сначала я не понял, что они делают. Потом пригляделся: вороны, шумно хлопая крыльями, снимаясь с места и перелетая на другое, трусили снег с карагача и на лету норовили клюнуть сидевшего неподвижно, видимо, очень старого ворона.

У них получалось, потому что вскоре на землю вместе с хлопьями снега с веток начали капать капельки крови – какой-то не человеческой, не красной, а тёмно-бурой, почти чёрной. Ворон внезапно камнем упал вниз, и вороны стали потрошить его, не обращая внимания ни на меня, ни на гудок пролетевшего тепловоза. Напившись тёплой ещё крови, они шумно разлетелись.

Сытость – предел мечтания вороны. А человека?

(Опубликовано в журнале «ВОПЛЬ» № 2)