ОТ «ВОПЛЯ» К «СЛОВУ»

(Заметки «подпольщика». Сорок лет спустя)

 

1. ЗАБЕГАЯ ВПЕРЁД

Вот уже несколько месяцев я размышляю над одной датой. Скоро исполняется 40 лет с момента появления подпольного журнала с хлёстким названием «Вопль», который мы с единомышленниками издавали в Алма-Ате 70-х годов прошлого века, во времена учёбы в университете. Страница био- графии, которую не вычеркнуть, не забыть, не променять ни на что. Которой можно гордиться, о которой мало кто знает…

Всё время после того, как произошла эта история, я не мог ни избавиться от памяти о ней, ни занавесить массой других, последовавших за ней событий. Поводом для этих заметок, равно как и для просьбы к моим былым соратникам написать воспоминания, стала давняя моя мечта, которая сейчас более близка к осуществлению, чем всего несколько лет назад.

Начну с событий недавнего прошлого. Весной нынешнего года я узнал, что президент Латвии едет с визитом в Казахстан – страну, где я постигал журналистику, влюблялся, кутил сорок лет назад. Мои сокурсники, друзья по-прежнему живут и работают там. В Астане, например, один из них, Серё- жа Лесковский, редактор крупного еженедельника. Есть мои сокурсники в Алма-Ате, в других горо- дах. И вот мне пришла в голову мысль: а не сделать ли для серёжиного еженедельника интервью с нашим президентом накануне визита? Серёже моя мысль, мало сказать, понравилась – он был просто в восторге. Правда, я ему не высказал вторую, тайную мысль: встретиться с ним и другими моими однокурсниками. Не хотелось торопить события.

Мои многолетние рижские связи помогли мне. Интервью с президентом было сделано и опублико- вано в Астане.

Попасть в президентский самолет на рейс в Казахстан после этого мне было уже не так сложно: я достаточно быстро получил аккредитацию от одного русского латвийского медиа-издания. Перед визи- том с пресс-секретарем я попробовал обговорить волновавший меня десятки лет вопрос: можно ли, пользуясь случаем, получить из архивов казахстанских спецслужб материалы дела о журнале «Вопль», включая протоколы допросов? Ответ был таков: всё можно обсудить после.

Вернувшись домой в начале июня, я позвонил в один из кабинетов. Высокопоставленный сотрудник внешнеполитического ведомства внимательно выслушал меня и предложил написать официальное письмо с просьбой, что я и сделал. Меня выслушали внимательно, попросили написать официальное письмо с просьбой по существу. Письмо привожу здесь в оригинальном виде.

ЗАЯВЛЕНИЕ

Уважаемый господин…,

Обращаюсь к вам с просьбой помочь мне в не совсем обычном деле.

Я закончил Казахский государственный университет (ныне КазНУ им. Аль.Фараби), факультет журналистики в 1975 году. В годы учебы занимался выпуском стенной факультетской газеты «Журналист», публиковался в университетской многотиражной газете. К 1973 году руководство факультета фактически разогнало прежнюю редакцию стенгазеты, в которой публиковалось много разнообразных профессионально написанных репортажей, очерков, фотогалерей неидеологического содержания.

Нам, творческим людям, не оставалось иного пути для самовыражения, как издание своих произведений в неподцензурном журнале. Такой журнал мы создали с моими единомышленниками нашего факультета, впрочем, понимая рискованность затеи. Литературное творчество с элементами завуалированного политического протеста реализовалось в журнале «Вопль», который печатался в пяти экземплярах и распространялся среди студентов университета, в основном журфака. Примерно полтора года длилась эта история. Вышли два номера, готовился третий…

Сейчас не ручаюсь за дату, но, уже будучи на преддипломной практике, я узнал, что нас будут вызывать в Комитет госбезопасности. Так и случилось. Я попал в КГБ и пережил пятичасовой допрос. К сожалению, не помню фамилии следователя, который проводил допрос. Он мне продемонстрировал ксерокопию первого номера нашего журнала, задавал много вопросов. Могу с честью сказать, что я никого из своих друзей не предал.

Тем не менее, сейчас, приступив к воспоминаниям о давних временах, хотел бы восстановить до- кументально события того времени. Потому обращаюсь к вам за помощью – получить копию дела, включая мой допрос, показания других свидетелей, копию журнала и всё, что касается журнала «Вопль» из архивов Управления КГБ по городу Алма-Ате и Алма-Атинской области. Тогда оно нахо- дилось, если мне память не изменяет, на улице Фурманова, 148. Очень хотелось бы узнать фамилию и судьбу следователя, который дал возможность всем нам закончить университет. Часто вспоминаю его с благодарностью. Хотелось бы упомянуть его в своём очерке, посвящённом журналу.

В следующем году исполняется 40 лет журналу «Вопль». В первом номере его, помнится, я напи- сал передовую статью, посвященную 40-летию университета. В следующем году КазНУ отметит свое 80-летие. Мне бы хотелось донести до общественности и в Казахстане и в Латвии маленькую страницу истории, которая дала бы представление о жизни студентов, хотевших в условиях комму- нистической системы свободно выражать свои мысли. Мне представляется это важным.

Заранее благодарен, Владимир Решетов.

Спустя некоторое время, 25 июня я получил ответ о том, что моему заявлению дан ход…

 

2. СООСНОВАТЕЛИ: «ОТЦЫ» И ОДНА «МАТЬ»

Все годы, минувшие с момента окончания универа, я помнил и помню лица и имена воплевцев: Саша Ушаков, Володя Кулемзин, Миша Чирков, Жанна Нурланова… (см. илл. 1) .

Год назад мне в руки попала редкая фотография, – улика, не попавшая в КГБ в те годы. На ней – вся редакция нашего журнала. Более того, фото мы сделали сознательно, для истории. И не где-нибудь, а в сквере напротив Совета министров республики и всего в паре кварталов от управления КГБ по Алма-Ате и области. Фотографировал нас официальный фотограф комбината бытового обслуживания. У одного из нас до сих пор сохранилась эта улика с аккуратно напечатанным на обороте текстом – кто есть кто в редколлегии литературно-художественного студенческого журнала «Вопль» (см. илл. 2) .

В моем архиве есть и неформальная фотография, сделанная, кажется, Геной Данильченко, фото- кором «Ленсмены на студстройке». Вот она (см. илл. 3)

Нас было всего пятеро в редакции сумасшедшего журнала с антисоветской подкладкой. Я был единственным старшекурсником факультета журналистики КазГУ. Другие ребята были тоже с нашего факультета, но курсами помладше. (Пишу об этом неслучайно. Позже станет ясно, почему и для чего). Тем не менее, каждый – талант в своем роде. И мы уважали друг друга именно за это.

Сашка писал непревзойденные стихи, за которые мы его считали почти классиком, переводил Шекспира и Киплинга, соревнуясь с Пастернаком и Лозинским. Володя Кулемзин выдавал едкие рецензии на фильмы и обладал недюжинными способностями рассказчика и публициста. К тому же, он был виртуозом пишущей машинки. Миша Чирков отличался умением писать аллегорично и сатирически резко. Жанна – автор прекрасной поэтической лирики. О себе скромно добавлю, что мне нравился фельетонный подход к оценкам действительности, не чуждался я и язвительной сатиры. К тому же, мои способности графика уже были востребованы и проверены опытной и требовательной редколлегией факультетской стенгазеты «Журналист». Словом, редколлегия была такова: Миша отвечал за публицистику и сатиру, Саша был завотделом поэзии, Жанна была его партнером, соредактором, Володя ведал вёрсткой и прозой, а я отвечал за оформление и иллюстрации, а также курировал публикации по искусству.

Как началось всё – честно сказать, не помню. Ни чья была идея, ни кто первым предложил такой фортель в пику партийной печати. Но что-то витало в воздухе.

На тот момент таким, как мы, творческим юношам и девушкам стало душно в застоявшейся атмосфере университета, еще несколько лет назад отличавшегося достаточно вольным духом лекций и семинаров, на которых мы от нашего декана Михаила Ивановича Дмитровского слышали особое мнение о Солженицыне и его «Одном дне Ивана Денисовича», а от преподавателя по литерату- роведению Израиля Абрамовича Смирина – обо всех течениях искусства ХХ века, на спецсеминарах обсуждали кино Акиры Куросавы, спорили о театре на Таганке и выставках русского авангарда из фондов Алма-Атинского художественного музея, писали разгромные рецензии на оперные постановки местного театра… (Правда, их нигде не публиковали). Наше возмущение процессами выдавливания из универа лучших преподавателей – Израиля Смирина, Александра Лазаревича Жовтиса*, Михаила Ивановича и Тамары Михайловны Мадзигонов, Фаины Ивановны Стекловой вылилось сначала в собрание, а потом и в письмо в ЦК КПСС, в газету «Правда» – подписывались под коллективными петициями студенты нашего и филологического факультетов. Не помогло…

* Сын Александра Лазаревича Евгений стал известным казахстанским правозащитником, ныне он председатель совета Казахстанского международного бюро по правам человека и соблюдению законности – В.Р.

 

3. ЭХО «ВРАЖЕСКИХ ГОЛОСОВ»

Юношеское стремление к справедливости и честности было в нас наравне с почти полным неведе- нием о том, что натворил за десятки лет коммунизм в огромной стране, сколько людей было расстре- ляно, замучено, сослано.

В университете мы были разные, с разным жизненным опытом, из разных семей. Скажу о себе. Я несколько лет жил и закончил школу в тогдашней ГДР. Ребёнок семьи советского офицера, как и сотни тысяч таких же детей, я жил в привилегированных условиях. Учился за границей Советского Союза, хоть и в стране соцлагеря, имел возможность одеваться иначе, чем в Союзе, свободно слушать самую свежую музыку эпохи битлов и роллингов просто – по транзисторному приёмнику. На коротких волнах я ловил запретные «Радио Свобода» и «Голос Америки», иногда «Би-Би-Си». Глушилки, правда, работали и у нас, в соцстране. И все же…

Именно в Группе советских войск в Германии, с «голосов» я впервые услышал другую правду о диссидентах, в отрывках узнал об «Архипелаге ГУЛАГ» Солженицына, его же разоблачительной, сенсационной по тем временам «Ленин в Цюрихе», слушал повесть Стругацких «Гадкие лебеди», «Бабий Яр» Анатолия Кузнецова, песни Александра Галича. Узнавал об арестах и академике Сахарове. Несмотря на созданную коммунистами в те дни пропагандистскую станцию «Радио Прага», по «вражеским голосам» слушал правду об интервенции в соседнюю Чехословакию. Излишне говорить, что тот официоз, что я читал в доставлявшихся к нам советских газетах, и то, что каждый день нам долдонили по радио, расходились как небо и земля.

Помню, как в нашей школе прошёл специальный урок литературы, который вёл сам директор. Он стал нам рассказывать о «нехороших» произведениях советских писателей – «В окопах Сталинграда» Виктора Некрасова, «Втором нашествии марсиан» Стругацких, о Синявском и Даниэле. Он подчёр- кивал, что такие произведения искажают действительность, бросают пятно на славную историю и т.д. и т.п. Сейчас мне кажется, что он и сам не очень верил в то, что говорил.

Живя в Советском Союзе, мы, дети военных (не все, конечно), впрочем, уже кое-что понимали про то, что надо говорить при всех и что можно говорить в узком кругу. Вот именно благодаря этому уроку я быстренько собрался и пошёл в библиотеку гарнизонного дома офицеров. Там я сразу взял то из братьев Стругацких, что ещё не читал. И открыл для себя «Хищные вещи века», «Попытку к бегству». Хотел почитать «Второе нашествие марсиан», но кто-то меня опередил. А после книгу и вовсе изъяли из библиотек. Так или иначе, именно в те дни и годы я получил прививку против советской власти, против коммунистической идеологии. Хотя на словах часто, что греха таить, декларировал верность ленинским идеалам революции. (Знал бы я тогда истинную правду…).

 

4. «ЖУРНАЛИСТ». ЗАДУШЕННЫЙ ГОЛОС

Нынешние студенты нашей альма матер вряд ли что-то знают о факультетской стенгазете «Жур- налист» начала 70-х, которая и сейчас мне представляется уникальным в советские времена органом студенческой печати. Она давала трибуну молодым талантам, не ограничивая их цензурой Главлита (Главное управление по делам литературы, издательств и культуры – созданное компар- тией учреждение по контролю за идеологическим содержанием газет, журналов, репертуара театров, кинопродукции, музыкальной отрасли, всей идеологической отрасли – В.Р.), не вгоняя в прокрустово ложе догм. Опубликоваться там для нас было не менее престижно, чем увидеть свой опус в центральной партийной газете или «Комсомолке». Проза, стихи, очерки, фоторепортажи, отпечатанные на машинке, прекрасно и с выдумкой проиллюстрированные кистью лучшего художника универа Фархада Ибрагимова – это стоило дорогого.

Не зря, когда это издание, склеенное из нескольких десятков (!) ватманских листов первого фор- мата, вывешивалось на стене главного корпуса, то читать его сбегались студенты и преподаватели, и места в первом ряду многим не хватало. Каждый раз это была сенсация! Странно, но сенсация эта делалась под весьма поначалу сдержанным контролем партбюро факультета журналистики, самого идеологического из всех в Казахском госуниверситете тех времен. «Журналист» выходил до нас. «Журналист» выходил при нас. Но при нас же газету и прихлопнули всесильные и догматически твер- долобые коммунистические функционеры вместе с новым деканом. Помнится, последний номер, переполнивший чашу терпения партийных чинуш, был нашпигован остротами и откровенно издева- тельскими пассажами в разных публикациях.

Мне вспоминаются заметки с международного кинофестиваля, проходившего в тогдашней столице Казахстана, написанные третьекурсником (на тот момент) Аблаем Лукпановым, «котом, гулявшим самим по себе». Там, например, чёрным по белому было сказано о так называемых «искусствоведах в штатском», с важным видом вертевшихся среди участников кинофорума. Это было равноценно тому, чтобы публично, принародно объявить, что кагэбэшники были всюду, а так называемый факультетский активист был просто стукачом. Были и другие эскапады будущих «подручных партии». Досталось там и декану Темирбеку Кожакееву, редкому самодуру, и его любимому активисту Булату Казиеву…

Резонанс среди читателей, облепивших в одно прекрасное утро этот номер, был громкий. В результате стенгазету с шумом и скандалом сняли, а редколлегию (кто не успел уехать в команди- ровки, как наш сокурсник Вася Елисеев) по одному выдёргивали в партком и деканат, грозили лише- нием стипендии, общежития – что могло быть больнее для студента? Мне, например, запретили публиковаться даже в… университетской многотиражке. Как говаривали мы тогда, – маразм крепчал!

 

5. «ГОЛУБЯТНЯ» И ЕЁ ПТЕНЦЫ

Сама идея журнала возникла, скорее всего, во время какой-то из наших многочисленных вечеринок с непременными тогда возлияниями. Кажется, кто-то из старшекурсников, может быть, Гриша Гройсер, то ли же младшекурсник Саша Ушаков позвал меня однажды на репетицию университетской студенческой театральной студии с неофициальным названием «Голубятня». Должен сказать, что готовились спектакли в разных аудиториях, вечерами, туда надо было долго подниматься по лест- нице – как на башню. Там на балконе, на ветках сосны, часто ворковали голуби, а студенты пере- куривали. Кстати говоря, именно там долгое время находился деканат нашего журфака и кабинет печати с многочисленными подшивками старых газет в застеклённых шкафах.

Я был третьекурсником. Студенческий театр КазГУ только что выпустил спектакль по сказке Эдуарда Успенского «Вниз по волшебной реке» – смешной и сатирический – с незадачливым царём Макаром, писарем Чумичкой и прочими персонажами в осовремененной лексике и обстоятельствах. Узнаваемость советских реалий там была более чем прозрачна. И потому успех. Следом театр готовил на всех парах более масштабную постановку по поэме Евтушенко «Казанский университет», отрывкам из романа Василия Аксёнова «Любовь к электричеству», стихам Вознесенского, другим вещам закатывающейся эпохи 60-х.

Актёрами были свои люди – будущие журналисты, филологини, юристы. Хорошая компания была! Среди них были мои однокашники, и наши старшекурсники – Володя Рыжков, Гриша Гройсер (увы, ныне покойный). Мне роли там не было. Но режиссёр Саша Горкин сказал, что ему нужен осветитель, то есть художник по свету. Эту роль он и предложил мне. Признаюсь, эта работа – переключать фонари, включать «пистолеты» и софиты для меня была делом абсолютно неведомым. Тем не менее, после ободряющих слов режиссера и моих однокашников я согласился.

Спектакль «…следовательно, существую!» мы показали в 1973 году с огромным успехом на смотре студенческих театров Алма-Аты. Обозначен он в программке, как драматическая хроника в одном действии. Ваш покорный слуга означен там просто и громко – художник (см. илл. 4) . Последняя строчка!

Накануне премьеры, ночью мы делали грандиозный прогон, проще говоря, генеральную репетицию. Я в своей световой партитуре, как, впрочем, и актёры, вдохновлялся банальным портвейном № 12. Нам казалось, что мы сделали нечто гениальное. Прогон кончился всеобщим братанием и тостом «за спектакль!». Расходились под утро по рассветной, пустынной Алма-Ате.

На следующий день мы его показали перед жюри и публикой. Аплодисменты зрителей и довольно высокая оценка жюри вселили в нас гордость и уверенность в себе. Дерзко звучали слова черносотенцев в исполнении студентов журналистики и филфака «скубенты-суки, всех передушим», «a pre nous le deluge» (после нас хоть потоп – фр.), другие дерзкие фразы.

Аристократически сдержанная Наташа Литвин в роли Инессы Арманд, веснушчатая рыжеволосая кудрявая Верочка Шефер – помощник режиссера и одна из эпизодических героинь, загадочная, в дымчатых очках Наташа Белянинова (жена Саввы Морозова) – наши музы были на высоте и в спектакле, и в том, что происходило вне сцены – в интеллектуальных баталиях, обсуждении драматических поворотов спектакля. Нас заводило то, что не вынесено было на подмостки, но о чём мы знали со слов режиссера – о романе Ленина с Инессой Арманд! Тема, запретная в то время сама по себе, добавляла нам азарта, была некой фигой в кармане по отношению к системе власти.

Недавно я решил порыться в своих старых алма-атинского времени тетрадях. И в одной из них обнаружил программку того самого спектакля. По собранным мной автографам можно понять наше эмоциональное состояние (см. илл. 5) .

Спектакль был более чем успешным – так нам казалось, ибо резонанс мы ощущали по эмоциям наших сокурсников, по отзывам, которые нам были словно елей. Мы чувствовали себя кинозвёздами, хотя положение нашей студии было в тот момент уже незавидным. Но мы об этом не подозревали. Вскоре нам объяснили, что у нас сменяется режиссёр и руководитель студии. Мы не протестовали: режиссёр у нас был человеком, назначенным нам университетским начальством. А начальство было, понятное дело, ставленником коммунистической власти. Впрочем, жизнь продолжалась.

Вскоре мы приступили к репетициям «Визита пожилой дамы» Фридриха Дюрренматта. Мне предстояло играть главного героя – Альфреда Илла. Свет в этот раз доверили кому-то другому. Помню и репетиции, и то, во что мы превратили спектакль. Это было торжество идей хиппи вкупе с жертвенностью в стиле легендарной оперы «Jesus Christ Superstar»: ведь даже музыка к спектаклю была заимствована из этого рок-шедевра Эндрю Ллойд Уэббера. Мы выступили с этой постановкой один раз – на очередном смотре. Выступать дальше нас комиссия и жюри не пустили. По уверениям Володи Кулемзина, потом режиссёром уже был Женя Булавин; неугодного Сашу Горкина казгушное начальство отстранило от руководства студией. Женя рискнул поставить «Дракона» Шварца. Эта штука получилась бы посильнее предыдущих спектаклей. Исполнители главных ролей – то есть, мы – сами писали тексты будущих песен и сочиняли музыку. Саше Ушакову была доверена роль Ланцелота, Дракона (точнее, две его головы) играли два наших студийца, были Эльза (Оля Бандурина) и её отец архивариус Шарлемань (Витя Чулков). Мне досталась роль Кота – по замыслу режиссёра, эдакого приспособленца, соглашателя, спутника Ланцелота. Помню кусочек своей бесхитростной песенки, которую на репетициях пел слащаво-гнусавым голосом –

Я люблю молоко и Эльзу,
и камина теплый уют.
Я люблю вечерами грезить о часах,
о часах… о часах… о часах,
когда есть подают…

Идея в спектакле была заложена что надо! Её спустя почти 20 лет после нашего скромного опыта осуществил в театре на Таганке и в кино Марк Захаров. Но мы-то были раньше! Слишком рано… Параллельно те же, кто играл в театре, сочиняли без надежды опубликоваться, задумывали что-то своё, неподконтрольное цензуре и идеологическим рамкам. Сашка Ушаков писал стихи, переводил классиков, я сочинял фантастику, написал пару сказок. Володя Кулемзин, будучи студентом-заочником, вернувшись из армии, пытался реализовывать свои таланты, публикуясь в газете «Алма-Атинский обувщик», в которой он работал, в других изданиях. Помнится, в этой многотиражке он опубликовал хороший рассказ ко Дню космонавтики о Гагарине, а меня попросил сделать иллюстрацию с портретом первого космонавта. За неё мне по-прежнему не стыдно. Думаю, что роль «Голубятни» в создании «Вопля» была немалой. Именно в то самое время – время наших студийных репетиций – я получил из рук Наташи Литвин, старшекурсницы филфака, обаятельнейшей и начитаннейшей «голубятницы», на пару ночей журнал «Москва» – прочесть «Мастера и Маргариту». Излишне говорить тем, кто помнит те времена, что это было за событие в моей тогдашней жизни. Сам факт доступа к полудиссидентской литературе, да ещё с содержанием, совпавшим по времени для нас с рок-оперой по евангельскому сюжету – дорогого стоил.

Так или иначе, брожение умов было неостановимо. Наверное, в какой-то вечер во время оче- редного пивного веселья и пришла мысль издать журнал…

 

6. РОК-ОПЕРА В САМИЗДАТЕ

Роман Михаила Булгакова побудил меня к появлению иллюстраций. В технике гуаши я сочинял свои образы Мастера, Маргариты, кота Бегемота, Воланда, Коровьева и Фагота. Дарил их своим девушкам, друзьям. Сейчас не могу сказать, сколько их было. Помню точно, что одну из первых – Мастера в лунном свете – подарил Наташе Беляниновой. Кого-то из героев преподнёс в благо- дарность Наташе Литвин. Что-то досталось Саше Ушакову. Помню, что, будучи неравнодушным к Жанне Нурлановой, нарисовал акварелью в технике сепии и подарил ей Марию Магдалину, стоящую перед крестом. Кот Бегемот, к моему изумлению, всплыл несколько лет назад: этот увалень занял свое место в доме моего сокурсника Догалака Оспанова (см. илл. 6) . В общем, как говорится, не только рукописи не горят…

Тема и образ Иешуа Га-Ноцри тоже долго не давали мне покоя. Как-то однажды в коридоре главного корпуса КазГУ я встретил сокурсника, Шурика Осинского – блестящего знатока коневодства и конного спорта, завзятого театрала, остроумца и гуляку. Он почему-то сходу выпалил: «Купи Евангелие!». Это было попадание в десятку: всё было так рядом – звуки рок-оперы, неотступно бродившие в моем мозгу, булгаковские персонажи! Благодарен судьбе, что именно в тот момент у меня оказался красный советский червонец (так, если кто не помнит, называли десять рублей) и я с лёгкостью отдал эту бумажку Шурику, получив взамен настоящее дореволюционное издание Нового завета – с пожелтевшими страницами, пахнущее ладаном, и с печатью «Публичная библиотека в Якутске» (см. илл. 7)

Наверное, через несколько недель после моего приобретения мы с Гришей Гройсером пришли к Володе Кулемзину домой. Сидели, слушали рок-оперу «Jesus Christ Superstar» (см. илл. 8) , перепи- санную с пластинки на магнитофонную бобину. Гриша принёс с собой русский подстрочник. Мы слушали музыку, которую знали уже наизусть, и следили по русскому тексту, заново открывая для себя содержание рок-шедевра, уже с триумфом покорившего полмира. То ли в тот вечер, то ли в какой другой Володя Кулемзин предложил напечатать на машинке русский текст произведения Эндрю Ллойд Уэббера, а мне его проиллюстрировать. Я с радостью согласился. Так и случился этот самиздатовский том. Он не только старательно отпечатал весь текст, но и переплёл его. Совсем недавно, к моей радости, Володя показал мне в эфире скайпа уцелевший этот экземпляр с шестнадцатью (!) моими графическими работами. Четыре из них я решил показать вам здесь – в этом материале (см. илл. 9-12):

Кстати, то, что мы с ним создавали в его квартире, под музыку «Pink Floyd», «Led Zeppelin», «Beatles», «Rolling Stones», «Procol Harum» и других кумиров, сегодня бы называлось умным сочетание «молодежная субкультура». Но мы не курили анашу и не употребляли «план», хотя этого добра в Алма-Ате было тогда полно, и в центре города можно было при желании легко приобрести спичечный коробок анаши или стакан «плана». Но мы зачитывались Куртом Воннегутом, любовались на плакатного типа фоторазворот из журнала «Америка» с панорамой великого события – фестиваля Вудсток, приклеенного у него на стене, и занимались боко-мару. (см. илл. 13) Боко-мару – приду- манный Воннегутом псевдорелигиозный ритуал плотного соприкосновения пятками и медитирования, описанный в его великом романе «Колыбель для кошки». Мы «бокомарили» с Володей, играли в кости, слушали невероятную музыку, и улетали под пиво…

Для тех, кто не помнит:

Калипсо Боконона о боко-мару

Пожмем друг другу пятки,
и будем всех любить, –
любить, как нашу Землю,
где надо дружно жить.

С точки зрения Воннегута, мы с Володей, да и вся редакция «Вопля» были карассом. Карасс – это, согласно Курту Воннегуту и религии Боконона, группа людей, собранная вместе для выполнения божьей воли без своей на то воли и ведома. Собственно, идеология хиппизма, близкая нам, отра- зилась в этом определении и вышеприведённых незатейливых стишках. На этом поставлю точку, дабы не запутывать читателя дальше. Детали желающие могут найти у американского классика.

 

7. О ПОЛЬЗЕ КРАЖИ КНИГ

Каюсь, в своей жизни украл из советских библиотек несколько книг. Одна из них – знаменитый ро- ман Ивана Ефремова «Час Быка». Помню, он публиковался в 1969 году в журнале «Молодая гвар- дия». Четыре номера, в которых великое произведение фантастики, сюжет которого в сатирическом преломлении показывал абсурд советского строя, я взахлёб прочёл ещё будучи школьником, живя в Германии. В годы универа я, как и все мы, студенты, бывал в библиотеках, где искал необходимую для учёбы литературу.

Однажды, не помню, наверное, курсе на 3-м (то есть, году в 1973-м), я попал в районную библиотеку Фрунзенского района Алма-Аты, и вдруг что-то мне стукнуло в голову найти полку с произведениями Ивана Ефремова, тогдашнего моего, вкупе со Стругацкими, кумира. И, представьте себе, нашёл! Да ещё и увидел вожделенный «Час Быка»!.. Полистал и наткнулся на такие, написанные шариковой ручкой маргиналии (заметки на полях), по поводу жизни, зависящей от произвола властей – «как у нас»; об абсолютной власти, – «попадавшей в руки психически ненормальных людей, которые становились политическими или религиозными вождями»; о запретах на показ фильмов – просто «какая наглость»; «в телепередачах и радиоинформации уделялось внимание небольшой группе людей, их высказываниям, поездкам, совещаниям и решениям…» – о таком автор этих пометок писал просто – «культ личности Брежнева». (Если сегодня вчитаться в многие другие строки этого романа, то актуальность его будет более чем понятной) (см. илл. 14) Тогда я, в азарте такого совпадения анонимных пометок с моими мыслями, думал недолго. Оглядевшись, всунул том в брюки, под ремень, вытащил понебрежнее рубашку из-за пояса, и наха- льно побрёл мимо библиотекаря вон. Только когда вышел на улицу, вздохнул свободно, довольный приобретением.

…Сегодня, перечитывая эту удивительную книгу выдающегося писателя, ученого-палеонтолога И. Ефремова, законченную им в фатальном «чехословацком» августе 1968 года, понимаешь, насколько он опередил своё время. Всего одна цитата:

«По диалектическим законам оборотной стороны железная крепость олигархического режима одновременно очень хрупка. Надо изучить её узловые крепления, чтобы систематически ударять по ним, и всё здание рассыплется, несмотря на кажущуюся монолитность, потому что держится на страхе – снизу доверху. Следовательно, вам надо немного людей, мужественных, смелых, умных, чтобы развалить олигархию, и очень много просто хороших людей, чтобы построить настоящее общество» (И.Ефремов, Час Быка, М., Издательство ЦК ВЛКСМ «Молодая гвардия», 1970).

Эти строки и многие другие стоили того, чтобы увести из библиотеки серый том классика фантас- тики с иллюстрациями Галины Бойко и Игоря Шалито. Он и сегодня на почётном месте в моей библиотеке. И я не жалею об этом своём преступлении.

 

8. «ОТЧЕГО МЫ ВОПИМ?»

Помню прекрасно, что название «Вопль» придумали мы с Мишей Чирковым, сидя на заднем сиде- нье автобуса марки «ЛиАЗ», 53-го маршрута, когда ехали однажды поздно, кажется, осенним вечером по улице Комсомольской после каких-то очередных студенческих возлияний, уже заражён- ные идеей журнала. Миша рассказывал мне о только что прочитанном «Процессе» Кафки; кажется, говорил и о «Чуме» Камю. Слово «Вопль», думаю, возникло спонтанно. Скорее всего, у него, чем у меня. И мы, вдруг услышав его произнесённым, попробовав, что называется, на зуб, поняли: это именно то!

Помню, когда для обложки первого номера я уверенно выбрал плотную акварельную бумагу, и, недолго думая, смочив её водой, широкой кистью махнул эти несколько букв, которые немедленно поплыли, расползаясь нахальным, неправильным узором. Мне в этом показался тот самый вызов, которым должен был стать наш неподцензурный журнал. Кажется, что ребята сразу же одобрили эту обложку. Она, правда, покоробилась, подсохнув. Но все же впечатление производила то, на которое мы рассчитывали. (Сейчас мне кажется, что я легко могу повторить этот самый рисунок заголовка). Кстати, не помню, как был сшит наш журнал – то ли скрепками, то ли нитками, современных степлеров ведь не было. (Только пресловутые советские дыроколы – (см. илл. 15) ).

Почему-то мне выпало написать передовую статью для первого номера «Вопля». Но я прекрасно помню, что и заголовок, и сам текст не больше странички на машинке сочинился довольно быстро. Статья под провокационным названием «Нам – 40?», как и положено передовицам советского времени, была анонимной. (Именно в том году отмечалось 40-летие КазГУ имени С.М.Кирова). В ней в издевательском тоне подвергались сомнению достижения нашей «кузницы кадров», погрязшей в удушении свободы слова, в репрессиях против студентов, в перекосах в национальной политике. Следом за таким вступлением читателю предлагались рассказы, памфлеты, поэзия с элегантно упакованными в них антисоветскими пилюлями правды. Помню сильный «Венок на гроб» Саши Ушакова – классический венок сонетов по форме, но написанный, как острый памфлет по содер- жанию. Врезались в память слова из него – «мы идолов толпы надменной рукою твёрдой свергнем с пъедестала». (Смысл этих слов потом, на допросе, меня настоятельно просил расшифровать майор, следователь КГБ).

(Володя Кулемзин настаивает, что «Венок» физически не помещался в «Вопле». Ему виднее – он всё же печатал все тексты. Вероятно, в журнале был опубликован магистрал, то есть финальный сонет, составленный из первых и последних строк «Венка». Другого объяснения у меня этому нет – В.Р.)

Конечно, этот самиздат не был ровней тому, что делали уже осуждённые авторы «Хроники теку- щих событий» или журнала «Континент». Да и экземпляров было у нашего детища всего пять. Мы не могли и близко быть к документальной правде Солженицына, Гладилина, Красина, Якира и многих других. Но всё же… Наша попытка случилась в расцвет застоя советского коммунистического маразма. Она была искренней, в чём-то наивной. Но главное – честной.

Была нами придумана и конспирация. Смысл её был таков: каждый экземпляр выдавался в универ- ситете для чтения на пару (два занятия по 45 минут), как нам казалось, надёжным людям на каждый факультетский курс. По окончании пары экземпляры собирались. После перемены вброс повторялся по той же схеме. Каждый из нас знал только одного человека, кому передавалось крамольное чтение. Редколлегия была неизвестна никому. Правда, мой друг Сергей знал о нас больше, чем кто-либо. Но он, хоть и принципиально сразу отказался участвовать в редколлегии и публиковаться, был надёжен абсолютно. Я думал, что он всё же нам симпатизировал. Много лет спустя понял, что был неправ.

 

9. ЖАННА

В середине сентября 2013 года созвонился, найдя через союз писателей Москвы (Володя Кулемзин подсказал) с Жанной Нурлановой. К моему удивлению, наша бывшая соратница не выказала особой радости или эмоций по поводу звонка. Поговорили. Она пыталась узнать, как я её нашел. Я не раскололся – решил, пусть будет хоть одна тайна. Сидит дома, не пишет. Ровным голосом сообщила, что пересмотрела свою жизнь, что ничего не хочет, что воспоминания ей не интересны. Впрочем, искренне удивилась, что оригиналы её стихов сохранились у Володи Кулемзина. Спросила, бываю ли в Москве (она живёт в Щербинке – бывшая Московская область, ныне столица). Чувствовала себя неважно – давление… Надеюсь, что всё же созвонюсь с ней и поговорить удастся. И тогда здесь появится её версия нашего детища.

 

10. «ВАМ, ЖИВУЩИМ В ХХ ВЕКЕ!»

Мы с моим другом Сергеем Сасом, будучи преданными фантастике как жанру, маялись невоз- можностью публиковаться. Писали каждый по отдельности, а в какой-то момент, кстати, уже на первом курсе, решили избрать судьбу братьев Стругацких – встать на стезю соавторства. Должен сказать, что идея была Сергея, не моя. Начали писать ни больше, ни меньше, а роман. Согласовали сюжет, героев, обстоятельства, название и начали двигаться по этому тернистому пути безо всякой надежды опубликоваться. Просто нам казалось, что иначе невозможно. Конечно, автор – существо ревнивое. Поступаться своим текстом не хотелось никому. Спорили, злились, но всё же уступали друг другу. Честно сказать, роман так и не дописали. Может, и хорошо. Но не разругались. Решили, что дальше каждый пойдёт своим путем. Я начал писать сказки, Сергей продолжил цикл рассказов своей романтической прозы «под Грина». На курсе нас воспринимали почти как близнецов, хотя между нами не было внешне ничего общего. Главное, вероятно, что нас роднило – желание не быть в стае, быть не похожими ни на кого. Мы презирали стадо – это помню хорошо.

Зуд издательства, публикации своих сочинений всё же не отпускал. И году этак в 1974-м мы зате- яли ещё одно неподцензурное издание – стенгазету с названием «Вам, живущим в ХХ веке!». Будучи соавторами в любимой нами фантастике, мы и стенгазету делали в четыре руки, по хорошей традиции ночью, приправляя процесс творчества дефицитными в те времена бренди и коньяками. А ранним утром 12 апреля, во Всемирный день авиации и космонавтики (именно так мы обозначали посвящение в титуле газеты) ехали в универ и повесили своё детище на той самой стене, где обычно висел «Журналист», аккурат неподалеку от двери парткома. Надо ли говорить, что к вечеру она бесследно исчезала в недрах этого самого кабинета.

Выпустили мы такие газеты, с названием длинным, но, на наш взгляд, выразительным – «Вам, жи- вущим в ХХ веке» – кажется, всего две. Название предложил Серёжа. Мне кажется, что он взял его из плохого фильма «Туманность Андромеды». Единственное, что в той ленте было яркое и талант- ливое – так это именно вот эти слова, которые мы рискнули вынести в заголовок.

Содержанием были наши сочинения – рассказы, критические статьи на темы, связанные с космо- навтикой, с живописью, отражавшей в тот момент искания художников. Впрочем, мы пользовались лишь прозой и репродукциями из журналов «Знание – сила», «Техника – молодежи», «Наука и жизнь». Понятно, что наш диапазон в этом смысле был узок. Тем не менее, критика, выходившая из-под моего пера, была разгромной. (Впрочем, кто нас читал, кроме студентов КазГУ?).

В последнем издании тексты были особенно резкие. Газету, по традиции, понятно, сорвали со стены, отнесли в партком. Началась разбираловка. Хоть мы и писали под псевдонимами, вычислили нас быстро: кто, кроме Саса-Решетова, в универе писал фантастику, болел космонавтикой и старался не быть похожим ни на кого?

Про творения Сергея в этом номере не скажу – просто уже выветрилось из памяти, что опубликовал он. Но я за мой рассказ об Агасфере под названием «Гость из Колодца» был заклеймён куратором Юрием Алексеевичем Крикуновым, секретарём партбюро журфака, вместе с его коллегой, куратором уже другой группы нашего курса Северином Матвиенко, будучи обвинённым ни много ни мало в… фашизме!.. Слава богу, рассказ этот у меня сохранился, и мне есть чем оправдаться сегодня.

 

11. КОГДА ШУТКИ КОНЧИЛИСЬ…

Помню, что когда мы получили из рук Володи Кулемзина первый «Вопль», мы радовались тому, что сделали. Ведь сами, без опеки парткома, без согласования со «старшими товарищами» выпустили в свет тексты, в которых отсутствовала «руководящая роль», цитаты классиков марксизма-ленинизма, там не было ссылок на очередные решения съездов и пленумов, без которых не обходился ни один номер советской печати (в те годы даже литературные газеты и журналы обязаны были в передовой статье упоминать всю эту идеологическую трескотню). А мы – мы были свободны в своем «Вопле» делать то, что хотели! У нас была публицистика, была проза, были стихи, и даже «юмор сквозь сатиру» (автор этой формулы – Миша Чирков) с иллюстрациями.

Пять экземпляров, отпечатанных на пишущей машинке, с выдумкой, остроумно свёрстанных. О вёрстке сказать хочется особо: Володя Кулемзин сам придумал, что некоторые сочинения могут выглядеть графически в соответствии с содержанием рассказа или эссе. Так, например, мой антиклерикальный по форме, но антисоветский по существу памфлет «День старух» он напечатал в форме креста. Таким образом, как бы отвёл подозрения в иносказательном обличении мной комму- нистической системы.

Помнится, рассказ Миши Чиркова «Кольцо» в журнале выглядел в форме графического кольца. Сколько наш гений дизайна тратил на расчёты – ему одному ведомо. Но он, мне кажется, опередил время – подобное стало возможно только с появлением компьютеров. А до этой эпохи было тогда ещё ой как далеко…

В конце каждого номера были специально оставлены несколько чистых страниц, на которых читателям предлагалось оставлять свои отзывы о прочитанном. И закрутилось. После каждого дня мы созванивались, встречались, обсуждали наше детище, делились реакцией сокурсников. Честно признаюсь, каждый раз, когда я запускал с утра «Вопль» «в массы», у меня что-то ёкало внутри. Я, конечно, понимал, с чем мы играем и во что. Понимали это мы все. Но всё же то, что последовало весной 75-го, было для нас ожидаемой неожиданностью.

Помню, что было тепло, светило солнце, сидели мы и, естественно, выпивали во дворе частного дома у Сережи Саса. Жил он в районе старого автовокзала. За забором соседнего частного дома жил наш старшекурсник – Нурлан Ержанов (кажется, не ошибся в имени и фамилии). Он закончил журфак, и, по нашей информации, был приглашен на работу в… КГБ. Управление по Алма-Ате и Алма-Атинской области находилось в двух шагах от нашего университета – по улице Фурманова, 148. Так вот, заслышав наши голоса, улыбающийся Нурлан перегнулся через забор и, подозвав меня, сообщил: тебя будут вызывать в Контору. На мои наивные вопросы, мол, по какому поводу, в чём дело, бывший однокашник предпочел отнекаться – ничего не знаю. Но при этом добавил: я вам ничего не говорил.

Конечно, дальнейшие посиделки были не в радость. Была пятница. В оставшееся время я позвонил Ушакову, Кулемзину. Чирков жил в общаге – его и так-то было найти трудно. А в тот момент он уже и вовсе уехал на летнюю практику к отцу на Камчатку – ловить кету, добывать икру и крабов. Кажется, что и Жанны в Алма-Ате не было.

Мы встретились в субботу, – не уверен, что это снова был двор Серёжиного дома. За пивом стали выстраивать линию поведения – что говорить, как объяснять подтекст наших сочинений, признавать или не признавать свою «вину перед народом и партией». Уже было не до смеха.

 

12. ДОПРОС БЕЗ ПРИСТРАСТИЯ

В понедельник я зашел в деканат по преддипломным делам. Формально я находился на практике и пришёл узнать насчет того, когда мне надо было представлять черновик своего диплома куратору – им у меня был Ю.А. Крикунов.

Секретарь декана – жаль, не могу сейчас вспомнить, кто был тогда на этом месте, – протянула мне повестку с предписанием явиться в тот же день в управление КГБ, в то самое здание на улице Фурманова, в 15 часов. Своё состояние помню очень хорошо: под коленками задрожало, под ложечкой засосало. Хоть и знал заранее, всё же момент получения официальной бумаги – это нечто другое. Главное – не увильнуть, не заболеть, не уехать.

Итак, в 15 часов я вошёл в здание учреждения, прозванного в народе Конторой Глубокого Бурения. Протянул прапорщику у турникета бумажку. Он удостоверился в моей личности, подержав в руках мой серенький студенческий билет, выписал пропуск и впустил меня в коридор, показав рукой прямо и назвав номер кабинета в конце коридора налево. Под потолком мрачноватого прохода, в конце которого светилось окно, висели простые, как в кино про довоенные годы, лампы под железными, эмалированными изнутри, колпаками. В пропуске, выписанном мне прапором, было две стороны. На одной было написано – «на вход», на обороте – «на выход». Оборотную сторону должен был подписывать следователь в кабинете, куда я вошёл через несколько минут.

Слева от входа, у покрашенной бледно-голубой водоэмульсионкой стены, лицом к окну за столом сидел интеллигентного вида человек в цивильной рубашке с по-летнему короткими рукавами. Пред- ставился: майор, предложил сесть и начал разговор в мягких, спокойных интонациях. Вначале спросил о том, как учёба, как успехи, спросил о семье. Потом ненавязчиво перешёл к сути дела: знаю ли я что-то о некоем журнале, который распространяется в КазГУ. Я, как мне казалось, искренне, на голубом глазу отнекивался, прикидываясь, мол, впервые слышу. Так продолжалось несколько минут. Потом он встал из-за стола, открыл сейф, вынул оттуда чёрно-белую ксерокопию с надписью с хоро- шо знакомым словом «Вопль».

И после этого уже начались вопросы по существу дела. Кто главный редактор? Кто автор пере- довой статьи «Нам – 40?». В чём смысл строк «мы идолов толпы надменной рукою твёрдой сбросим с пьедестала»? Что стоит за аллегориями в рассказе «День старух»? Кто автор упаднической притчи «Работать и молчать»? Ну, и так далее. Я еле успевал осмысливать и выдавать версии, одну нейтра- льнее другой, каждую секунду боясь засыпаться. В голове неотступно гудело одно – не назвать никого, не признать антисоветской направленности – ни прямо, ни косвенно.

Было ли страшно? Конечно, было. Передо мной, в двух шагах от диплома замаячил призрак если не ареста, то потери документа о высшем образовании. Но, кроме этого, были и мои друзья – им предстояло ещё несколько лет университетской учебы! Я стойко держался того, что редактора не было, что всех по фамилиям не знаю, только псевдонимы. Но вскоре майор начал называть мне авторов наших опусов. Единственное, кого КГБ не вычислило, был Володя Кулемзин.

(Необходимое пояснение: Вычислило, конечно. Просто тогда моя мама работала в Алма-Атинском обкоме КПСС, и обком дал чекистам негласный приказ попугать начина- ющего отщепенца. Мама моя рассказала мне об этом уже тогда, когда советской власти не было и в помине…– В.Кулемзин )

Я пребывал в замешательстве: кто-то продал нас. Тогда я решился признать: да, мы решились на этот шаг, потеряв на творческом факультете возможность легально выражать свои мысли – сначала в стенгазете «Журналист», а потом и в университетской многотиражке, что для нас это равноценно лишению профессии, той практики, которая нам так важна в годы учёбы. При этом я нажимал на то, что на факультете журналистики царят нравы, недостойные современного советского образования, и так далее. Эмоциональный накал моего монолога в сочетании с манипулированием идеологическими штампами, в которых я уже к пятому курсу поднаторел основательно, видимо, сломал что-то в незыблемой позиции дознавателя. Майор выслушал меня, помолчал. А потом сказал:

– Странное дело… С одной стороны, я должен пресечь вашу деятельность и вас наказать. С другой стороны, я должен наказать ваше факультетское руководство за неумение руководить творческими людьми… Как мне прикажете быть?

Тут я почувствовал, что накал ситуации вокруг «Вопля» стал спадать. Я пожал плечами, внутрен- не торжествуя.

– Не знаю, товарищ майор, вам виднее…

Он посмотрел на меня и предложил:

– А теперь возьмите ручку, изложите на бумаге всё, что вы мне здесь сказали с начала до конца.

Тут меня бросило в жар – заново писать показания, нигде не сбиться, нигде не отойти от сказан- ного в течение нескольких прошедших часов! Это было новое испытание нервов, памяти и мышления. Я попытался было сказать, что не смогу дословно воспроизвести весь наш разговор. Майор настоятельно попросил: пишите, что помните, стараясь всё же быть точным. Подразумевалось, что это в моих интересах. Я писал, помня, что не должен упомянуть никого из редколлегии, писал о своих сочинениях, стараясь не затрагивать чужих стихов и рассказов.

Прошло еще немало времени, прежде чем я отложил ручку в сторону и протянул майору свое изложение. Он полистал, пробежав текст, и вернул мне последнюю страницу – надо подписать. Дальше мне почему-то стало легче. Я выразительно посмотрел на ксероксный экземпляр «Вопля». И тут я осмелился и сказал одну совершенно крамольную в тот момент вещь: «Нам бы ваши воз- можности – мы бы смогли напечатать больше экземпляров!». Слава богу, майор обладал чувством юмора и, наверное, уже не хотел возвращаться к началу допроса и усугублять ситуацию. Мне кажется, на это он только хмыкнул и будто пропустил мою фразу мимо ушей. А потом я вновь осмелел и, понимая, что гроза миновала, уже просто попросил, чтобы тех моих соратников, о ком он знает, не тронули, дали закончить университет. К моему изумлению, в ответ я услышал:

– Если у кого-то из них возникнут проблемы на факультете, вот мой телефон. Но пусть звонят только в крайнем случае.

Затем он подписал мой пропуск на выход и попрощался. Я, чуть не забыв свой портфель у ножки стула, встал и на ватных ногах вышел из кабинета. Дошел до турникета, отдал заветную бумажку прапорщику в фуражке с синим околышем, и вышел на свободу.

Воздуха было много. Листва над головой казалась такой близкой! На часах было около восьми вечера.

 

13. ДОЛГОЕ ЭХО «ВОПЛЯ»

Майор сдержал своё слово дважды. Об этом я узнал вскоре после моего визита в его кабинет. Как-то сидел я на лавочке в сквере неподалеку от памятника Ленину и легендарного кафе «Акку», что-то читал. Почувствовав нависшую надо мной фигуру, я поднял голову и увидел своего преподавателя истории КПСС Евгения Александровича Кузнецова, по совместительству секретаря парткома университета. Кстати, у него я получал всегда только «отлично», он меня ставил в пример другим студентам. Кузнецов поздоровался со мной и, поиграв желваками на бледном лице, жёстким тоном выдал тираду:

– Ну, что же, товарищ Решетов, вы подпольные журналы издаете, а мы за вас должны отду- ваться? Ничего! Вы только не забудьте, что дело ваше будет ездить за вами по всей стране, куда бы вы ни отправились.

Я пытался поулыбаться, прикинуться, что не понимаю, о чём идет речь. Партийный функционер испепеляющим взглядом смерил меня:

– Всё вы прекрасно знаете!

Он повернулся и отправился прочь по аллее сквера. Сердце у меня снова ёкнуло, как и в тот миг, когда я получил повестку с адресом КГБ.

«Чем же сердце успокоилось?», как говорят гадалки. А тем, что все мои друзья по редколлегии журнала всё-таки благополучно закончили учёбу. Правда, не все получили диплом КазГУ. Миша Чир- ков перевёлся в Свердловский университет, Жанна Нурланова уехала в Москву. Я после защиты диплома и неизбежных военных лагерей (см. илл. 16) в киргизском Оше (таково было условие воен- ной кафедры) отправился по распределению в Гурьев (ныне Атырау) – отрабатывать положенные по советскому законодательству два года в газете «Прикаспийская коммуна».

Году, наверное, в 76-м как-то созвонились с Сашей Ушаковым: у него возникли какие-то непри- ятности на журфаке. К тому времени он уже, кажется, был на четвертом курсе. Памятуя мой совет и имея телефон человека из Конторы, он набрал номер. Трудно сейчас поверить, но тот самый майор вновь повлиял на руководство нашего факультета: Ушакова оставили в покое. Правда, спустя пару лет я от Саши узнал, что его не стало. Я склонен был думать, что ему «помогли» уйти коллеги, но в прошлом году Саша при встрече развеял мои домыслы: майора убил рак.

 

14. КАК «НАСТУЧАТЬ» НА СОСЕДКУ

В 1982 году я переехал жить в Ригу. В Волгограде, куда я перебрался после Гурьева, перед отъездом я, помнится, в шутку сказал своим коллегам по редакции, что, вот, мол, уезжаю в эмиграцию. У многих еще свежи были на памяти истории волгоградских евреев, эмигрировавших на землю обетованную, и потому моё заявление прозвучало для коллег диковато. Но когда они услыша- ли, что я переезжаю в Латвию, мою шутку оценили – какая к черту эмиграция? Это ж «заграница», но – советская!.. (Впрочем, как оказалось годы спустя, я таки оказался за границей, где и живу по сю пору).

Здесь, среди незнакомого мне языка и изысканной архитектуры, я начал вторую часть своей жизни: вскоре устроился на работу в партийную (!) газету, начал вживаться в местную среду, писать в «молодёжку», в рижскую «вечёрку». Поселились с женой в коммуналке, в комнате с видом на Академию художеств (неоготическое здание «играло роль» замка сэра Баскервиля в сериале про Шерлока Холмса и доктора Ватсона) (см. илл. 17) . В нашей большой квартире, кроме нас, жили ещё две семьи. В одной из них были дочка с мужем и два сына-близнеца, их бабушка и дедушка, в другой – работница столовой Совмина Аннушка с мамой и… дочками-близнецами. Бабушка мальчиков по имени Галина была вполне уживчивой, как мне казалось, воевала только со своим мужем, который временами приходил пьяным ближе к полночи и ужинал на кухне в одиночку.

Когда и у нас родились дочки-близнецы, никто не хотел верить в такой феномен нашей квартиры. Но событие, предшествовавшее этому, вынудило меня впервые в жизни (и в последний раз) написать письмо в КГБ.

Когда стало ясно, что моя жена ждет ребёнка, соседка Галина стала время от времени выражать свое недовольство, то ворча на общей кухне, то бросая косые взгляды на неё. И однажды в жаркий летний день она устроила скандал на кухне, бросаясь антисемитскими ругательствами в адрес моей жены, доведя её до астматического приступа. Я вылетел в огромную гостиную и пообещал продолжавшей верещать соседке, что если она не заткнётся, зарубить её топором. Кажется, после этих слов и моего вида она поняла, что шутить я не намерен. В ответ она мне пообещала написать заявление в милицию.

Но мой козырь был сильнее. Придя в себя, я сел за стол и, несмотря на протесты жены, прыга- ющей от волнения рукой написал заявление в Комитет госбезопасности. В нём я, используя совет- ские штампы о дружбе народов, межнациональной сплочённости, обвинил соседку имярек в антисе- митизме и сознательном доведении беременной жены до приступа. Запечатал послание в конверт, довольно быстро дошёл до печально известного рижанам «углового дома» (см. илл. 17-1) и бросил письмо в прорезь уличной, наглухо закрытой двери с надписью «для заявлений трудящихся».

После этого я с чувством торжествующего злорадства пошёл домой. Потом, правда, во мне шевельнулось чувство застарелого, почти десятилетнего страха: я вспомнил свой допрос в Алма-Ате, вспомнил «Вопль». Через неделю меня телефонным звонком пригласили в рижское городское управление КГБ. Оказалось, что оно находилось в двух шагах от нашего дома, в мансардном этаже, аккурат над ЦК комсомола Латвии. На фасаде никаких табличек, свидетельствующих о «конторе», не было.

Беседовал со мной капитан. Я ему изложил всё, о чем писал в своём «доносе»: напирал на прояв- ление дикого антисемитизма, недопустимого в нашей «демократической стране», повторял другие догматические формулы. Итогом доброжелательного разговора был вопрос: что бы вы хотели, что бы мы сделали с этой женщиной? Но я уже не хотел крови и ответил просто: дать ей по мозгам так, чтобы она забыла и в мыслях повторить что-то подобное.

Честно признаться, сидя в кабинете кагэбэшника в Риге, я всё время ждал, что он вдруг вынет из сейфа папку с моей фамилией и повернёт разговор на тему почившего в бозе «Вопля». Слава богу, этого не случилось…

Не случилось такого разговора и позже. Даже тогда, когда весной 1987 года мы, четверо единомышленников, основали первый в СССР издательский кооператив «Слово», даже тогда, когда мы сами, частные предприниматели, без тяжелой руки Главлита выпустили миниатюрную книжечку стихов Бориса Пастернака (см. илл. 18) и включили туда его знаменитое, запрещённое многие годы советской властью стихотворение «Нобелевская премия». Даже тогда, когда вскоре после выпуска первой этой книжки нам начали перекрывать кислород (хотя к концу перестройки хватка системы уже ослабевала). И не помогли нам ни академик Дмитрий Лихачев, ни даже Раиса Горбачева, на которых мы нашли прямой выход.

Но вздохнул я глубоко и с облегчением только когда рухнул Советский Союз. Началась другая повесть. О ней как-нибудь в другой раз и в другом месте. Но история «Вопля» всё время живет во мне…

 

15. ВМЕСТО КОДЫ

В ноябре 2013 года я снова поинтересовался о судьбе моего заявления. В ведомстве Астаны, куда было направлено письмо, чиновник по телефону спросил: вы что, серьёзно думаете, что они вам ответят?!

Да-а-а… Видать, жив курилка, Дракон…

***

Мы, дети первого послевоенного поколения, чуявшие нутром свободу, наверное, тоже надеялись на перемену нашей участи. Страна за железным занавесом должна была перестать существовать. «The Wall» («Стена») – знаменитый альбом великой группы «Pink Floyd» – для нас многими годами позже стал откликом или эхом на наш одинокий «Вопль», прозвучавший в предгорьях Алатау. Жаль, что ребята из этой группы не знали о нас… Нам было бы о чём с ними поговорить при встрече. Кто знает, но у нас пока ещё есть время для этого…

***

Память, оказывается, штука опасная. Странно, но те, кто знал о нашем журнале, либо не захотели сегодня его вспоминать, либо резко обрывали меня, чуть ли не обвиняя в крушении «союза неру- шимого», обвиняя в опасностях, которым они якобы подвергались из-за нас. Именно память о «Вопле» и то, что связано с памятью о рухнувшей империи, отдалило от меня людей, казавшихся близкими и вольно думающими.

Мы давно живём хотя и в разных, но свободных (в той или иной степени) странах. Интернет сегодня неподвластен карательному аппарату, как самиздат в СССР. Но то ли страх, застрявший в душах навечно (помните «Дракона»?), то ли что-то иное по-прежнему мучит моих сверстников.. Мне трудно это понять. Поэтому я надеюсь на тех, кто пришёл вслед за нами, – на поколение, родившееся без страха. Очень хочется верить, что они всегда будут спокойно говорить, высказывая своё мнение. А вопль прозвучит только от боли. Но боль – это по большей части что-то очень личное…