АЛЕКСАНДР УШАКОВ:

«МАЙОРА ЗВАЛИ МИХАЕВИЧ…»

 (В июле 2013-го мы встретились с Сашей Ушаковым в кафешке напротив теперь печально известного центрального вокзала в Волгограде. Я включил диктофон, чтобы сделать документом его свидетельства о временах нашего «Вопля». Оно записано в форме интервью – В. Решетов)

ushakov – Я уже работал после университета. Пришел ко мне майор КГБ. Говорит: вот вы общаетесь с разным народом, элита разная и так далее. И вы слышите всякое… – Ну, если бы я слышал, я бы сказал. Но я ничего не слышал…

 Потом Саша добавил в диалоге с майором:

 – Вообще-то, у меня у самого рыльце в пушку: мы издавали журнал «Вопль».

 Майор: – А я о нем вообще не слышал ничего.

 Саша:

– Ну, думаю, если ты меня за дурака считаешь, то я тебе сейчас кое-чего покажу… Вообще, говорю, знаю я одного человека, он «Радио Свобода» слушает, он распускает антисоветские слухи и так далее, и я ему выдал того, кто заложил наш «Вопль». Он как услышал это дело, тут же скис, замолк и больше ко мне не приставал.

  А кто заложил?

 – Я уже не помню его фамилию…

 – Мне сказал кто-то из наших, Догалак Оспанов, по-моему, что это был Мурат Молда- баев, с нашего курса…

 – Во-во-во!..

 – … который уже покойный. Я бы хотел в этом убедиться, чтобы зря на человека даже после смерти напраслину не возводить. Но если это он, бог ему судья.

 – Но во всяком случае, у кагэбэшника морда вытянулась, когда я ему назвал их же стукача.

 – А зачем он к тебе приходил?

 – Ну, хотел меня завербовать. И сказав, что он про «Вопль» даже не слышал – это ну я ему решил пилюлю подложить. А вообще – время такое было… Вознесенский, Окуджава, Ахмадулина, Рождественский, Евтушенко…

  Ну, а как вообще идея появилась, помнишь?..

 – Да идея, спонтанно, по-моему, за пивом возникла.

 – Название, я помню точно, мы с Мишкой придумали. Ехали в автобусе, где-то зимой это было или даже осенью глубокой. Ехали после пива или портвейна, не помню, так оно и вышло. Главное, что до сих пор мне не совсем понятно все-таки: компания у нас не была такая тесная, дружеская. Как-то так получилось, что ты, я, Мишка все с разных курсов; Жанка Нурланова вообще была первокурсница на тот момент.  А Кулемзина, наверное, я втянул в это дело, он же был заочником. Единственный человек, который был в этом учреждении допрошен, так это был я. Мишка, правда, сказал, что в Уральском универ- ситете, куда он перевелся потом, после этой истории, его вызвали в первый отдел и там кагэбэшник спрашивал о чем-то другом, но заодно припомнил и «Вопль» тоже. Все они все знали.

 – Если говорить откровенно, то если брать каждый материал по отдельности, там ничего особо страшного не было. Страшное было в их подборе. И (это было) дело следователя, который его вел. Фамилия его Михаевич, как сейчас помню…

  То есть, этот тот, который меня допрашивал?..

 – ...да, Михаевич. Он, кстати, вскоре потом умер от рака.

  Я все эти годы считал, что он трагически погиб.

 – Нет, он умер от рака. То ли решил грех на душу не брать, перед смертью, знал.

 – Через год, когда я работал в Гурьеве, ты мне звонил, я давал тебе его телефон – он говорил звонить ему в крайнем случае.

  Кстати, он тогда же дал совет, как можно больше из того, что было опубликовано в «Вопле», опубликовать, где угодно – в многотиражках, в молодежке.

 – Я этого не помню.

 – Было дело. Кстати, это нам успешно удалось. Юрка Киринициянов публиковал. Мы достаточно много опубликовали.

  Интересно… Я не знал про это…

 – …и поэтому мы и остались продолжать учебу.

 – Слушай, а эти публикации, если они были, их найти можно как-то? Может, у тебя в архивах остались…

 – Боюсь, что у меня вряд ли что осталось. Столько переездов было… в Алма-Ате я четыре раза переезжал, потом здесь…

  У меня тоже ничего не сохранилось. Мы с Кулемзиным первые оба номера закопали на пустыре, на котором сейчас микрорайон стоит.

 – Единственное, что у меня сохранилось, – это стихи, которые там были опубликованы. Стихи-то сохранились. Только я не помню, какие там именно были…

  Я помню, «Венок на гроб» был, венок сонетов, и что-то из любовной лирики было, мне кажется…

 – «Медленные воспоминания» там были…

 – Наверное… Было бы здорово все восстановить.

 – «Медленные воспоминания» в книжке есть, а книжка у тебя есть…

 – «Венка на гроб» нет.

 – Нет. Но это где-то у меня сохранилось.

 – Я разговаривал с нашим дипломатом в Казахстане. Узнал, что посольство запросило у ведомств Казахстана ответить на просьбу получить копии нашего дела.

 – Ну, как ты помнишь, это не было так четко спланировано, это спонтанно пришло, нам захоте- лось выговориться.

 – Когда нам перекрыли кислород всюду, «Журналист» не существовал уже, как стенгазета нормальная, то, где мы достаточно свободны были. Университетская много- тиражка была такая, что в ней невозможно было публиковаться. Зато была «Ленсмена на студенческой стройке».

 – Там мы все проработали.

 – Тогда мы «Вопль» на машинке печатали. Сейчас на компьютере набрал, отправил на другой конец света. В тот же день тебя опубликуют…

  Тогда – пять копий, и хорош. А пятая слепая была.

  Я рисовал оригинально на каждом экземпляре – все видно было.

 – Повторяюсь, время такое было. Тогда еще гайки не так крепко закручивались…

  Я помню хорошо, что когда мы с ним (со следователем) разговаривали, он мне сказал про неких саратовских студентов, которые загремели на пять лет, по-моему, за подпольный журнал. Но у нас было так: мы издавали, но крутилось все внутри универ- ситета. Если бы это выплыло к иностранцам куда-то, это был бы точно нам большой каюк.

 – Кстати, насчет времени. Еще будучи в 10-м классе, мы достали с Таганки (пьесу) Возне- сенского… Сделали спектакль…

  «Антимиры»?..

 – «Антимиры». Поставили его в школе, ездили на гастроли с этим спектаклем, мало того, на республиканском радио сделали этот спектакль.

  Ну, это смело было по тем временам. Это в Алма-Ате было?

 – В Алма-Ате было.

  Ну, ты помнишь, мы были достаточно смелыми и спектакли, которые Саша Горкин возглавлял, мы там подвизались…

 – Помню, помню…

 – Это был 73-й,74-й, 75-й год. Его «ушли» после того, как нам зарубили спектакль «Визит пожилой дамы». Потом мы делали «Дракона». По тем временам «Дракона» ста- вить только самоубийца мог.

 – «Дракона» нам зарубили.

  Мы только его на репетициях каких-то успели сделать, не довели даже до премьеры…

 – Там у нас три головы Дракона разные были… Кстати, забавный спектакль был.

 – Ну да, стишки писали сами, песни для спектакля…

 – Не, ну я говорю, тогда не так сильно гайки закручивали, как потом. Ну, и потом, господи, нам-то по 20, а хотелось чего-то… Хотелось выговориться, хотелось что-то сказать.

  По сути он был антисоветским, конечно, но он не был откровенно прозападным, откровенно политизированным. Там были какие-то шпильки в адрес власти, против системы.

 – Ну, да. Я говорю, именно подбор материалов. А когда их разделить – они вроде бы ничего.

  Почти безобидные.

 – Когда Михаевич посоветовал опубликовать как можно больше, вот мы так и сделали… И мы публиковали где только можно… В многотиражках, «Ленсмене», в «Ленсмене на студстройке», в стенгазете даже… Тогда это все же проскочило. А когда системно, и в одну точку, то это было бы…

  …был бы гвоздь.

  – Я благодарен Михаевичу, что он дал нам…

 – …который наш практически спас… Если бы вспомнил раньше его имя, я бы поминал его при каждом удобном случае. Почему-то мне казалось, что зовут его Юрий… Был майором.

 – Майор точно.

  Когда он меня допрашивал, был в штатском, в рубашке с коротким рукавом. Если бы получить архив, копии хотя бы, было бы интересно посмотреть. Плохо помню, что я говорил. Вначале ведь сидели, разговаривали. А потом оказалось: это все надо воспро- извести на бумаге. Это было гораздо сложнее. Ты знаешь, мне Сережка Сас сказал, что его первого вызывали. Я про это не знал, он ничего не говорил.

 – Хотя он вообще ни при чем.

 – Ни при чем. А они вычислили. Может, дело в том, что Нурлан, Сережкин сосед, (помнишь, когда мы у Саса сидели во дворе, договаривались, что нам говорить), сказал, ребята вас вызовут, а мы прикинулись шлангами, что мы не в курсе. А он уже там, в КГБ работал, после окончания нашего факультета. Я не помню, кто у нас была в тот момент секретаршей, кто мне сообщил, что мне идти в КГБ… Меня вызвали на Фурманова, 148…

 – Было веселое время. Помню, вызвали нас в ЦК ЛКСМ Казахстана, кучу народа из разных институтов; мы прождали два с половиной часа. Наконец нас приняла секретарь по идеологии и говорит: вот будет день пионерии, мы творческих людей вызвали, чтобы написать сценарий. Сашка Шмидт вякнул: а что, союз писателей отменили? Она, говорит, мол, дорого берут, вот решили обратиться к вам. Но вот Аблай Лукпанов встал и говорит: вы знаете, я на это дело не способен. Я голоден, я пошел. – Ну вы посидите. – Да что мне сидеть?!.. После этого было комсомольское собрание курса, которое приняло решение в конце концов исключить Аблая из комсомола. После чего Аблай встал и сказал: а меня нельзя исключить. – Почему? – А я не комсомолец.

  Кстати, отчасти говоря благодаря Аблаю наш стенной «Журналист» закрыли. Потому что он писал заметки с фестиваля азиатского кино, который проходил в Алма-Ате, и он там через слово поминал людей в штатском, которые неотступно ходили за всеми известными личностями – режиссерами, актерами. Мы это все опубликовали без купюр в нашей стенгазете. И когда из нашего деканата, парткома, партбюро прочитали, они за головы схватились и сказали, что это, конечно, нельзя помещать. А еще Вася Елисеев написал довольно смелую статью и умотал в командировку от «Ленсмены» (или на каникулы). Мы газету-то повесили, а в его публикации тоже была какая-то если не крамола, но такая вещь сомнительная. А-а-а, он про деканат что-то разносное написал… Про Кожакеева, что ли...

 – А юристы, помнишь, выпустили такую газету новогоднюю? Под названием «Смех у ёлочки»…. Когда меня на кафедре разбирали за стихи, за строчки «И, обнявши, повалить в жесткую кровать», мне сказали: как-то грубо звучит, помягче, мол, надо… Я предложил вариант: «И, обнявши, повалить в мягкую кровать»…

 Такие были наши времена…